Конфет бабе купишь. Дорогих, с начинкой. Авось минет тебе на радостях сделает, чтобы улестить добытчика… Поехали. Головой не верти и соблюдай правила. Хвоста за нами не будет – эта сопля чуть под себя со страху не написяла, будь у нее там кнопка, давно бы поблизости «луноход» мотался… А твоего номера она не видела, я ж тебя нарочно тормознул, где потемнее. Ну, понял, как дела делаются? Хоть и мелочевка, зато спина ни на каплю не вспотела и ручек не натрудил… Так и надо жить, доцент, – что твое, то мое, а что мое, то не трожь. Страшно?

– Не знаю, – честно сказал Родион, медленно выводя машину на проспект.

– Ну, если так, может, ты еще и не совсем пропащий… – Он скупо глотнул из горлышка, завинтил пробку. – Ладно, лягу на полку, там и разговеюсь всерьез. Только, я тебя прошу, доцент, не тревожь ментовку. Себе хуже сделаешь. Меня через полчасика и след простынет, а тебя они с превеликой радостью законопатят для отчетности, верно тебе говорю. Сунут в пресс-хату, а там ты, чтоб очко начетверо не порвали, все ларьки, что на этом берегу бомбанули, на себя возьмешь… Усек? То, что мы с тобой провернули, на прокурорской фене отчего-то сурово именуется грабежом… Стой!

Родион резко затормозил, машину увело вправо – покрышки, действительно, были лысые. Подрезавший его темно-вишневый «Чероки», нахально выкатившийся из переулка справа и не уступивший дорогу, как следовало бы, неспешно выехал на проспект, мяукнув клаксоном. За рулем, Родион рассмотрел, сидела совсем молодая девушка – ярко накрашенные губы, затемненные очки, надменно вздернутая головка. На них она и не взглянула – умчалась в сторону центра.

– С-сучонка, – фыркнул чернявый. – Строит из себя. То ли дорогонькая подстилка, то ли папина дочка… Догоним? Вынем из тачки и ввалим за щеку, чтобы в следующий раз соблюдала правила движения? Ладно, доцент, я шучу – она ж тебя непременно опишет, а через тебя и на меня быстренько выйдут… Давай на вокзал, а то заболтался я с тобой.